Пятнадцать лет назад с площади Кинских в Праге убрали танк, первым ворвавшийся в город в мае 1945-го.
У дат, как у радуги, есть свои цвета. Есть красные даты календаря, они понятны, их ждешь: юбилеи хороших людей, национальные и религиозные праздники. Есть черные даты – у государств и у каждого из нас. Есть и розовые, как очки. В смысле, как на нее (дату) посмотреть. С какой стороны.
Пятнадцать лет назад с площади Кинских в Праге убрали танк Т-34, первым ворвавшийся в Прагу весной 1945-го. Советский танк «Иосиф Сталин»-2 (ИС-2) под номером 23. Его установили в честь освободителей Праги от фашистских захватчиков.
После печально известных событий 1968 года и после «бархатной революции» модный чешский скульптор и художник-авангардист Давид Черны (тот самый, что придумал безликих младенцев, ползущих по Жижковой ТВ-Башне в районе Олшанки в Праге) перекрасил танк в розовый цвет. Потом предложил врыть его на полкорпуса в землю, будто «Иосиф Сталин» выползает из-под земли, целясь в будущее народов Европы. Это было бы в стиле авангардиста Черны – его ползущие по игле телебашни «эмбрионы» олицетворяют безликое поколение нового тысячелетия и в ночи при подсветке смотрятся жутковато.
Сейчас на месте исторического танка журчит фонтан. А розовый «Иосиф Сталин» доживает свой век в военном техническом музее. Этим танком лихой весной 1945-го командовал Владимир Решетников – уроженец села Мелехино Сухоложского района Свердловской области.
«Ну, мамка, все. Отвоевался. Не завидуй тем, кто домой воротился инвалидом. Я целехонький.
Готовь, мамка, водки побольше – скоро войне конец, гулять станем».
Письмо датировано пятым мая 1945 года. Слова «скоро» и «станем» сильно потускнели, стерлись, размытые счастливой материнской слезой.
– Батюшки! Радости-то сколько! Вотька письмо отписал. Велел скоро ждать.
По складам («самоуком выучилась») – буквочка к буквочке – сладила, приставила, слепила. Слово за словом. Прочла. И расплакалась.
Мать суетилась, взбалмошная. Распугала в ограде кур, бегая по соседям, показывая, перепроверяя письмо от сына: все ли ладно? все ли так прочла? не напутала ли чего сквозь слезы?
– Вот ведь, гляди-ка: водки ему готовь. Герой. На фронт ушел – с курицу ростом...
Решетников удил взглядом звезды. Где-то высоко в небе, словно огромная муха, жужжал невидимый самолет. Свой или чужой? Вокруг костра, по-богатырски раскинув руки, спали танкисты в синих, как ночь, комбинезонах. Апрельская земля была влажной, жирной. Ночь пахла свежими огурцами и парным молоком. Совсем как в родной деревне. Сейчас там, наверное, готовятся сеять. И бойкий, с вечно красными от бессонницы глазами, однорукий председатель дядя Гена все ночи напролет стучит на счетах в своей колхозной каморке возле стынущего щербатого чайника. Надо, думал Решетников, обязательно надо отправить матери письмо. Давно не писал. Как они там? Что слышно об отце? брате Василии, ушедших на войну еще в самом ее начале?
Он, Решетников, в рубашке родился. Три года на фронте – целехонький. Сплюнь через левое плечо. Скоро войне конец – в двух шагах Германия – охота на Победу глянуть, на Рейхстаге подпись оставить:
«Р. В. И.» – Решетников Владимир Иванович.
Он вспомнил, как чудом выполз из горящего танка в 1943-м, когда они на пылающей машине хотели во что бы то ни стало раздавить, будто клопа, последнюю на этом рубеже пушку противника. И раздавили. С хрустом.
Трое из экипажа тогда погибли. Он, Решетников, остался жив. Погибли... А можно было спастись – каждый нормальный танкист стремится выбраться из горящей машины. Но вражеская пушка стреляла, и огонь проносился, словно невидимый острый серп, и все, что стояло в рост – и трава, и люди, – падало, как подкошенное. Снаряды клевали землю. Родную землю. Мог ли крестьянский сын оставить, пусть даже горящий, танк, предварительно не заткнув смертоносный зев фашистской пушки? Ясно, не мог!
Мать все суетилась.
– Жаль, папки-то нет. Ох уж он и встретил бы Вотьку!
Вспомнила мужа – и опять в слезы, фартук от глаз не отнимает.
Иван Петрович, ее муж и Вотькин отец, председатель колхоза, 22 июня 1941 года пришел домой обедать чернее тучи. Она была на огороде, рассаживала огурцы. Муж скрипнул калиткой, и она подумала, узнав его, почувствовав затылком, что вот он, ее Ваня, пришел, как всегда, скрипнул калиткой, сейчас он сделает к ней три широченных шага по хрусткой тропинке и сзади под локти стиснет ее крепкими руками, прижмет к груди и жарко выдохнет в волосы, за ухом: «Покормишь, мать?»
Не подошел. Не обнял. Застрял в калитке, расставив ноги, помолчал и просто, по-мужски просто и глухо сказал: «Война, мать».
...До Сухоложья от Мелехино ехали на подводах. До Богдановича – в эшелоне. Мужики шутили: вот-де забракуют кого, не поставят под ружье – сраму будет на все Мелехино, на весь Тыгиш, на всю Кунару...
Всех взяли. Остался в колхозе председателем вместо Решетникова Ивана Петровича пожилой крестьянин дядя Гена – без руки, без грамоты, без работников. Всех взяли на войну.
– Ты че, Решетников, с бабой в окопы?
Хохот. Солдатский юмор особенный. Сострил, будто пальцем провел от лба к макушке – «против шерсти». До слез пробирает.
Иван крепче прижимает к себе Лизавету, отругивается:
– Э-э, скалятся... До Свердловска проводит женушка, а там вертается. У нее дома цельный взвод остался.
А «взвод» ходил за плугом, бегал в школу, шил куклам платья, разбивал коленки, пачкал пеленки: Василию, старшему – неполных восемнадцать лет, Владимиру – почти шестнадцать, Алексею – пятнадцать, Лидочке – тринадцать, четыре годика Раисе, три – Юрочке, Витюшке – пять месяцев. Семь душ!
Иван под стук колес наставлял:
– Хлеб, Лизавета, всему голова. С хлебом будешь воин.
А она все плакала.
Потом от него пришло письмо с фронта: «Василий и Володя пущай в колхозе робят. Алексей – учится, а Лидия за детьми ходит. Домой приду – доучу».
Не пришел. Не доучил. Сами доучились, кто уцелел. Без него.
Ох уж папка-то Вотьку и встретил бы!
Особенно Володю баловала бабушка. Она и называла-то его не иначе как Володей – степенно называла, важно, будто хоровод водила, певуче, трогательно.
А он, всей душой любя бабушку, сердито выговаривал ей: «Вот, баушка, какой-то Володя задался тебе. Вотька я!» И все тут. Сконфузившись, прыгал в седло самодельного «лисапета» и мчался к горкам, к берегу Кунары. «Лисапет» был – сила: одно колесо от старой сельскохозяйственной колесянки, руль фигурно выгнут из медной трубы, и сиденье ничего себе – жестковато, но сойдет. Зато сам смастерил, когда учился в третьем классе.
Вслед за отцом на фронт ушел Василий. Ушел тихо, без застолья. Даже гостинцы материны не взял – стряпню, десяток вареных яиц, жареного мяса... «Куда мне, мама, – сказал, – там все есть, а вам пригодится». Она проводила Василия за околицу, не зная еще, что старшего Решетникова, Ивана Петровича, ее мужа, уже нет в живых – где-то в пути медлила похоронка.
К Владимиру от брата Василия перешли обязанность кормильца и ношенное, но еще крепкое суконное пальтишко.
Единственное, чего не умеют деревенские дети, так это лодырничать. Научился ходить – учись работать. Крестьянина земля кормит. Все Решетниковы выросли в труде. Все, что имели, отдали земле. Все, что имели и имеют, – от земли взяли.
Владимир (Вотька уже был в прошлом), оставшись хозяином, сутками ходил за колхозным плугом под началом председателя дяди Гены, воспитывал младших. В войну дети взрослеют рано. Да и какой уж он ребенок – семнадцать скоро. Уже за ним, за Володей, младший Алешка донашивал школьную, сшитую матерью из оранжевого холста, сумку через плечо. Володька уж и не помнит, когда за партой сидел. Пора девчонкам нравиться. Да куда там! Не до этого!
Так и взяли в солдаты нецелованного. Мать проводила Владимира за околицу, не зная еще, что уж и старшего сына ее, Василия, среди живых нет – обе скорбные бумаги были еще в дороге...
А в небе, словно огромный майский жук, все жужжал и жужжал невидимый самолет. Решетников вспомнил далекий май 1935 года, когда они с деревенскими ребятишками, вооружившись тяжеленными палками, соревновались, кто больше собьет майских жуков в нарядной березовой рощице. Володя Решетников тогда победил, и проигравший катал его на своей спине несколько кругов вокруг поляны.
Он «прокручивал» в памяти свою жизнь. Как киноленту. Он мог остановить ее в любом месте и снова услышать знакомую мелодию далекого и недавнего прошлого.
Решетников вспомнил прошлую осень, полусожженное украинское село, рыжее от пожарищ и листопада. И друга-танкиста Реваза Хабадзе, бледного, как молоко, шагающего мимо онемевших от страха сельчан с неразорвавшимся снарядом на плече. Реваз нес снаряд, как почтальон носит сумку – спокойно, деловито и даже немного торжественно. Снаряд Ревазу показал мальчуган – тот лежал, как спелая дыня, возле разрушенного курятника. Рядом стоял брошенный кирпичный гараж, снаряд каждую секунду мог взорваться, а кирпичные стены служили надежным заслоном.
Гараж, к счастью, был пуст, и только за Ревазом закрылась дверь, как раздался страшный взрыв, дверь с силой раскрылась, но из нее никто не вышел...
Он был очень отважным и очень спокойным, Реваз.
Решетников лежал и удил взглядом звезды.
Неделю спустя он, будучи в отличном настроении, написал матери серьезное по сути, но шутливое по форме письмо: «Ну, мамка, все. Отвоевался. Не завидуй тем, кто домой вернулся инвалидом. Я целехонький. Готовь, мамка, водки побольше – скоро войне конец.
Гулять станем».
А через три дня – в победном мае 1945 года – Вотька погиб, освобождая Прагу.